Таньку я знаю почти всю свою сознательную жизнь. Иногда мне кажется, что мы с ней дружили и в предыдущих жизнях. Порой нить нашей дружбы слабела и даже рвалась в некоторых местах, но мы её связывали узелками, как умели и продолжали дружить дальше. 

Таньке всегда везло больше чем мне. Она была выше меня на десять сантиметров. У нее было два отца, которые, её одинаково любили, один родной в Германии, а другой не родной дома, но все равно, что родной. А у меня ни одного. Таню воспитывали родители, а меня бабушка, потому что маме было некогда. Мама строила свою личную жизнь. Она делала это вдохновенно, в каком-то исступлении, но почему-то в результате осталась одна.

Моя бабушка любила меня больше всех на свете, но она была старая, больная и нервная. Она меня постоянно «тюкала», то я не так закрыла кран в ванной, то взяла не ту кружку, и так на протяжении почти пятнадцати лет.

Пятнадцать лет молоточком по голове в период становления личности. Я выросла «затюканная», даже на вид маленькая, хрупкая, со слабыми плечами и доверчиво-пугливым взглядом, как у дворняжки, который как бы говорил, «а вдруг я тебе поверю, а ты меня молоточком по голове».

К тому же закомплексованная и безынициативная. Один Бог знает, как тяжело таким людям пробивать себе дорогу. А если ещё скрытые амбиции и тщеславие! 

Боязливое бездействие и тщеславие — адская смесь, способная довести человека до сумасшедшего дома.

Танины родители были молодые и беспечные. Они одаривали её свободой. Таня надышалась ей вдоволь, пропиталась с ног до головы и выросла абсолютно свободной личностью. Моя бабушка называла Таньку степной кобылицей.;

В Таньке и, правда, было что-то от кобылицы. Крупная голова, рот, зубы, иссиня черные густые волосы и сама она стройная, длинноногая, сильная, необузданная. А кругом нее жизнь, словно бескрайняя степь, пропитанная знойным запахом полыни и «только небо, только ветер, только счастье впереди».

Мы с Танькой были абсолютно разные, и все же в чем-то схожи. Нас объединяли сильные чувства: ненависть к учительнице по математике и жажда любви.

Я не верю, что страх порождает уважение. Страх рано или поздно порождает ненависть и агрессию. Иначе бы не было ни Спартака с его спартанцами, ни Октябрьской революции. Наша учительница удобряла в нас страх, как почву и взращивала на ней ненависть, как огурцы.

Дело в том, что мы с Танькой были гордостью школы и шли на красный аттестат. Единственный предмет, который мы не тянули — геометрия. Наша учительница вместо того, чтобы помочь и разъяснить, постоянно терзала нас и унижала. Однажды я простояла у доски пятнадцать минут, в полной тишине, пока не прозвенел звонок. Я написала на доске что дано и что требуется доказать, сделала рисунок пирамиды, изо всех сил пыталась сосредоточиться на задаче, но не могла.

Страх взял надо мной верх: во рту все пересохло, ладошки вспотели. Каждая моя клеточка сжалась в ожидании умопомрачающего крика или оскорбления. 

Класс молчал, смотрел на меня с радостным ужасом. Им приятно, что я, которую учителя всегда ставили в пример ни чем, ни лучше их, а может даже хуже, и в то же время немножко жутковато, вдруг меня сейчас посадят на место и вызовут кого-нибудь из них. А я стою как приговоренный к казни. Каждый урок геометрии у доски разыгрывалась маленькая казнь, а место у доски представляло собой своеобразный эшафот.

Перед уроком мы постоянно совещались и выдвигали предположения, кто сегодня пойдет «на эшафот», мы употребляли именно это слово «на эшафот», а не «к доске». Так вот я пытаюсь сосредоточиться и не могу и жду выстрела в спину. Но меня окутала сомнительная тишина. Математичка уставилась в журнал с бесстрастным, деловым видом. Она меня игнорирует и не просто, а с презрением.

Мне некому помочь, кроме Таньки, потому что мы считаемся лучшими ученицами в классе. Танька честно пытается мне помочь, но задача слишком трудная. От пронзительной тишины у меня звенит в ушах. Сейчас потеряю сознание и упаду или ещё что-нибудь. Интересно, тогда математичка обратит на меня внимание. 

И вдруг мне становиться все равно. 

На меня как благодать свыше нисходит философское равнодушие. Я смотрю в окно. За окном резвиться май. Воробьи на тополе не могут что-то поделить, наверное, червяка. Бедный червяк. Одиннадцатый класс. Скоро все закончится. 

Будет выпускной, и я все-таки получу свой аттестат особого образца, со злополучной пятеркой по геометрии. Директор настоит. Зачем все это?

Тщеславие. Жажда тщетной славы. И у меня, и у Таньки, и у директора. Может быть, математичкино презрение не безосновательно. Впоследствии я пойму, что путь к пятерке через унижение не достоин человека. Путь к пятерке должен лежать через свободный радостный труд. Иначе уж лучше быть двоечником. Можете назвать меня идеалистом. 

Но все это я пойму после. А пока…

Выпускной бал. Музыка, цветы, воздушные шары. Мы с Танькой в вечерних платьях, которые сшила нам моя бабушка и со сложными прическами, которые мы впервые в жизни делали в парикмахерской. Сейчас нам будут вручать наши красные аттестаты. Потом их у нас заберут и завтра их нам снова торжественно вручат, но это уже будет делать глава города. Мы лучшие в классе, лучшие в школе, одни из лучших в городе. Десять лет не прошли даром. Пришла математичка. Поздравляет, улыбается и вообще похожа на человека.

— Мы должны ей отомстить, мы просто обязаны, — шепчет мне сквозь зубы Танька. Я смотрю на математичку. Мне не хочется ей мстить, мне хочется просто забыть её как страшный сон. Но я почему-то спрашиваю: 

— А как? 

— Возьми камень, вспомни как она пила нашу кровь все эти годы и с криком: «Я тебя ненавижу, чтоб ты сдохла!» бросай камень в окно. 

Это происходит на следующий день, поздним вечером во дворе школы, после того как глава города вручил нам аттестаты и назвал «наша золотая молодежь». Уже ложатся сумерки, и огромные тополя принимают устрашающий вид, как в сказке про фею Ночь. 

Танькина месть заключается в том,

чтобы разбить окна в математичкином классе. Тот факт, что окна ей разбивают каждый месяц, делает Танькину идею довольно банальной, но ничего другого мы придумать не можем. Природа обделила нас криминальной фантазией.

— Нет, я так не могу, «чтоб ты сдохла». Так нельзя. Можно зло обернуть против себя, и умрет не она, а кто-нибудь из нас или наших близких.

Танька задумалась.

— Тогда как?

Теперь задумалась я.

— Давай так: «Я тебя ненавижу+ чтоб+ у тебя все волосы выпали!»

— И больше не выросли, — добавила Танька, которой явно хотелось отмщения по полной программе. 

— А может, просто разобьем молча окна и уйдем, — предложила я, — она ведь все равно нас не услышит. 

Танька подняла один из заранее приготовленных булыжников и подбросила его в руке, как бы примеряясь к нему и проверяя на тяжесть. И тут я почувствовала, как кто-то галантно взял меня за руку, чуть выше локтя. Я даже подпрыгнула от неожиданности, именно от неожиданности, а нет от страха, испугаться я не успела. 

— Та-ак, и чем это вы тут занимаетесь? — Перед нами стоял не кто иной, как школьный сторож, дядя Петя. 

— Гуляем, — не совсем убедительно соврала Танька и поспешила избавиться от камня. Камень упал на асфальт предательски громко. 

— А что у тебя только что было в руке? 

— Ничего. 

— А что ты только что выкинула?
— Ничего. 

— А вот это что? — дядя Петя поднял камень и повертел его перед Танькиным носом. 

Я подумала, что сейчас Танька скажет: «Ничего», но Танька сказала:
— Камень. 

— Правильно. А зачем ты подбрасывала его в руке и смотрела на те окна? 

Дядя Петя задавал свои вопросы вкрадчиво, как маньяк. У меня даже все застонало внутри от этих вопросов и от неизвестности. Я не знала, как он с нами поступит. Я только знала одно, ещё один такой вопрос, начинающийся с «А» и я во всем признаюсь. Вполне возможно, что раньше дядя Петя работал в КГБ.

— Ничего я не смотрела, — Танька решила все отрицать. 

— А ну-ка дыхни, — вдруг сменил тему дядя Петя, наверное, он, как человек опытный что-то почуял. 

Танька покорно дыхнула.

— И ты тоже, — обратился он ко мне. 

— Так понятно, вы ещё и пили. 

Возразить было нечего. Мы действительно выпили немножко, исключительно для храбрости.

Дядя Петя конвоировал нас к Таньке домой. Хорошо, что я заранее предупредила бабушку, что буду ночевать у Таньки, и она ничего не узнает, а значит не расстроиться.

— Это ваши?

— Мои, — увидев нас в компании дяди Пети, Танькина мама слегка оторопела.

Мы стоим притихшие и пришибленные. Самое унизительное в этой ситуации, что мы уже две взрослые, почти оформившиеся девушки. 

— Пили, а потом дебоширили, били окна в школе. Шпана. На вашем месте я держал бы их в ежовых рукавицах, — дядя Петя поставил диагноз и дал совет, как врач.

— Спасибо, — сказала Танькина мама. 

— Пожалуйста, — ответил дядя Петя. 

— Ну, разве так можно, — через какое-то время вопрошает Танина мама, — вы же уже взрослые, казалось бы, серьезные девушки. Вам самим не противно?

— А разве так как она над нами издевалась, можно? — возмущается Танька.

— В капиталистических странах, когда люди борются за свои права и достоинство они ещё не такое делают, возьмем, к примеру, студентов во Франции, — вмешивается в разговор Танин папа.

— Но они выражают свой протест открыто, во всеуслышание, а не так, — Танина мама кивнула в нашу сторону. 

— Просто в их крови свобода, а в нашей крови что?
— Что? 

— Татаро-монгольское иго, раз, крепостное право, два, концлагеря три, плюс… — Танин папа хотел добавить что-то ещё, но мама его перебила: 

— Страсть к спиртному и пустословию, четыре. 

Мы с Танькой не выдержали и прыснули смешком. 

— Ну, это в первую очередь, без этого никак, — засмеялся Танькин папа, подмигивая нам.

Второй случай был связан с жаждой любви.

Шестнадцать лет. Лето. И кажется, что все вокруг о любви. Песни о любви, книги о любви, фильмы о любви, влюбленные парочки на улицах, вечерние огни, ночные звезды. Все сговорились и только дразнят нас. А где она эта любовь? Как её потрогать, попробовать, понюхать? 

Мы сидим у Таньки дома, в её комнате. Собираемся на вечернюю прогулку. Мы не просто собираемся, мы совершаем целый обряд, почти как церковный. Вся имеющаяся у нас косметика разложена на Танькиной кровати. Тишина. У каждой в руках по зеркалу. Мы творим наши лица, чтобы любовь нас обязательно заметила, остановилась и застыла как перед шедеврами Рафаэля. Я заканчиваю первая. 

— Ну, как, — спрашиваю я, делая чувственным взгляд и голос.
— Да, хорошо, — сдержанно говорит Танька, и я замечаю, что настроение у нее портиться.

— А я? — спустя некоторое время спрашивает Танька.

Я вижу, что она выбрала тот же макияж, что и я, те же цвета, но он смотрится на ней не так как на мне, потому что она брюнетка, а я почти блондинка. Вообще-то я шатенка, но мне кажется быть шатенкой заурядно и даже как-то оскорбительно, и поэтому я говорю про себя «почти блондинка».

— Очень красиво, — говорю я, чтобы не обидеть Таньку.

Танька оценивающе смотрит на себя в зеркало, потом на меня:

— Нет, все-таки ты лучше, — в Танькином голосе звучит покорная зависть.

На меня вдруг накатывает благородство. Мне хочется, чтобы Танька была самой красивой на свете, после меня, разумеется. 

— Тебе просто нужна помада потемнее. 

В комнату заглядывает Танина мама: 

— Что это у вас за боевой раскрас? Куда это вы намылились? 

— Пить, а потом дебоширить, — кричит Танькин папа из кухни. После той истории с окнами он всегда над нами подтрунивает.

— Так, погулять, — томно сообщает Танька, вытягивая вперед руки и разглядывая свои фиолетовые ногти.

— Вы на себя вначале в зеркало посмотрите, вы же выглядите вульгарно. 

— Не вульгарно, а модно, — возражает Танька.

— Вульгарно не может быть модно. Вы же ещё молоденькие девочки. У вас свежая, естественная красота, а вы её замазываете.

— Какая естественная красота, когда один нос на семерых рос. 

У нас с Танькой действительно крупные носы. Много позже мой будущий муж сделает мне комплимент: «У тебя такой замечательный нос, как у орла». 

— Причем здесь нос, — не поняла Танина мама. 

Но Танька уже не тратит на мамины слова своего драгоценного внимания, свое внимание она бережет для другого, более достойного и интересного. Гордо шествует к двери, я за ней. Одевает свои босоножки на десятисантиметровой платформе, я свои. Теперь она — метр восемьдесят три, а я соответственно ниже на десять сантиметров. 

Танькин папа появляется из кухни, смотрит на нас, прикладывает ладонь к губам и издает клич подобный тому, что издают индейцы, выходя на тропу войны. Я от души смеюсь, а Танька смотрит на отца и гримасничает: 

— Ха, ха, ха, очень смешно. После чего мы удаляемся. 

— Дочь совсем развинтилась, а у тебя все только шуточки, — укоряет Танькина мама папу, после того как мы уходим.

— Разве юность может служить поводом для слез, — искренне недоумевает Танькин папа. 

Мы сидим на лавочке в небольшом сквере. Сквер похож на оазис посередине проезжей части. На мне одето что-то короткое и узкое, из-за чего я чувствую себя скованно и постоянно одергиваю юбку. Увидев меня, бабушка бы сказала, «глиста в корсете».

— Посмотри, у меня тушь не размазалась, — просит Танька.

— Нет. А у меня?

— Тоже нет. 

— Что девочки скучаем?/p>

Мы синхронно вздрогнули и повернулись. К нам подсаживался лысый, здоровенный амбал, в темных очках, скаля безупречные фарфоровые зубы. 

— Может, покатаемся, — он кивнул на «девятку», которая стояла у нас за спиной. Из «девятки» высунулась ещё одна морда криминальной национальности и многообещающе улыбнулась. 

Мы с Танькой онемели и полностью потеряли способность к каким-либо действиям. 

— Ну, что поехали, будет весело, гарантирую. Правда, Черный? — обратился он к Морде. 

— Да о чем речь, — подтвердила Морда.

После чего Лысый, продолжая скалиться, провел своей рукой с мощной золотой печаткой по острой Танькиной коленке. Дальше действия развивались следующим образом. Я вскочила и сказала: 

— Нет, нам пора. Пошли, — приказала я Таньке. 

Танька медленно поднялась как зомби, не сводя глаз с Лысого, как будто он её загипнотизировал. Может у него были какие-то специально изготовленные на заказ зубы, обладающие гипнозом. 

— Пошли, — я дернула Таньку со всей силы.

— Не надо нас обижать, девочки, — Лысый потянул Таньку к себе. 

Я вцепилась в Таньку с отчаянием, Лысый с подогреваемым азартом. Вот так, наверное, и на войне одна сторона испытывает захватнический азарт, а другая отчаяние. На помощь к Лысому уже спешила Морда. Увидев это, Танька моментально пришла в себя и укусила Лысого за руку. Лысый взвыл. Мы кинулись наутек так, что только наши четыре, тощие пятки на десятисантиметровых платформах мелькали в свете зажженных фонарей. 

Добежав до Танькиного подъезда, мы упали на лавочку и долго не могли отдышаться. Мимо прошел соседский кот, не обращая на нас никакого внимания. Кот был гордый, потому что сытый.

— Догулялись, — сказала я.

— Да уж, — поддержала меня Танька.

Уже совсем стемнело. И на небе появилась ущербная луна.

Мне не нравиться этот эпитет «ущербная». Правильнее сказать, это слово вызывает у меня какое-то приятное отвращение. Наверное, со стороны мы были похожи на ежика и медвежонка из мультфильма, которые каждый вечер вместе смотрели на звезды. Я подумала тогда, что этот вечер навсегда останется со мной. Я аккуратно сложила его и положила на дно сундука под названием «Память души».

Пока, что мой сундук почти пуст, но я верю, к концу жизни он будет полон разноцветными, словно маскарадные костюмы событиями. В старости я снова и снова буду перебирать их с особым педантизмом, пытаясь обмануть скуку. Но до этого ещё так далеко и долго. Боже мой, как ещё далеко до этого. А пока что, где-то по белому свету ходит настоящая любовь. И заглядывает в окна, и стучится в двери. Ищет нас с Танькой. Ну, когда же ты нас найдешь? Когда же? Когда?

**Использование материала (в т.ч. частичное) без письменного согласия автора не допускается.